© Марта Кетро
понедельник, 11 августа 2008
Ты - только голос в моей голове.
Милый, я так устала от людей, которые ничего не знают о смерти. Ведь она всё время здесь, за плечом, как птица, а они говорят только о любви и думают только о себе. Что же с ними будет, милый, когда реки выйдут из берегов, а небо упадёт на землю? Что будет, когда последний из живых похоронит предпоследнего из мёртвых? Что будет, когда кровь ударит в голову и разорвёт сосуды? Что будет, когда сердце захлебнётся и встанет? Я давно уже не вижу молодых лиц – я вижу только лица, на которые ещё не легли морщины. Они говорят о весне, не чувствуя пламени, которое гудит под ногами, поднимаясь вверх по узким шахтам. Они лгут, но есть ли смысл во лжи, когда для нас существует одна только правда – мы умрём. Мы умрём, держа друг друга за руки, мы умрём, сжимая в ладонях пустоту, мы умрём, не приходя в сознание – как-нибудь, но мы обязательно умрём. Сдвинулись земли и остановились воды, солнце побежало быстрее, а луна отвернула своё лицо, потому что ей больно смотреть на нас. Левая рука твоя у меня под головою, а правая обнимает меня – но я вижу белые кости под смуглой кожей, а больше не вижу ничего. Не говори о любви, но расскажи всё, что ты узнал о смерти к своим тридцати двум серебряным годам, а тридцать третий разменял, да не потратил. Укатилась последняя монетка – по полу, по лестнице, по дороге, по лесам, по горам, по зелёным берегам, через реки. Я не поймала, а ты не догнал, жалеть поздно, но ты всё-таки расскажи – так-таки и нет ничего?
© Марта Кетро
© Марта Кетро
воскресенье, 10 августа 2008
Ты - только голос в моей голове.
Помолись за нас, когда луна. И где-то мутнеют блуждающие огни болот. Когда тишина, ожидание вечного снега с небес, и некому возвращаться с войны.
Когда где-то огромные волны накатывают на пустые берега, напоминая
о вечном возвращении всех вещей. Помолись за нас, когда уже не вспомнишь слов - ни одной знакомой буквы своего языка. Зачерпни не печали, и не тоски. Темной моей воды - живой или мертвой. Не время для сна.
Я говорю - нет Смерти теперь. Нет Смерти для неспящих. вспомни.вспомни.вспомни.
© Irus mardigal
Когда где-то огромные волны накатывают на пустые берега, напоминая
о вечном возвращении всех вещей. Помолись за нас, когда уже не вспомнишь слов - ни одной знакомой буквы своего языка. Зачерпни не печали, и не тоски. Темной моей воды - живой или мертвой. Не время для сна.
Я говорю - нет Смерти теперь. Нет Смерти для неспящих. вспомни.вспомни.вспомни.
© Irus mardigal
суббота, 09 августа 2008
Ты - только голос в моей голове.
А представляешь, в один прекрасный день, мы заплетем с Тобою дреды, соберем рюкзаки и уйдем? Поедем автостопом в Другой Город, встретим на трассе прекрасных людей, они научат нас создавать фаер-шоу и не бояться огня. Мы запутаем все следы, забудем, куда держали путь и однажды проснемся где-нибудь в Лондоне, а может быть Владивостоке...
В наших глазах будет солнце, а в карманах - целый мир, и несколько мелких монет разных стран...
Или, может быть, мы найдем в себе силы и будем вставать по утрам? В такую рань, когда светофоры на улицах все еще мегают круглым желтым глазом, а первые трамваи, потягивая провода и жестяные усы лениво ползут из депо. Мы будем делать зарядку, бежать по утреннему парку наперегонки и обливаться холодной водой. По выходным, собрав снаряжение в рюкзаки, а силу воли в кулак, мы со смехом будем ловить первые электрички, идти километры пешком, туда, где на большой поляне крепкие и красивые люди собирают радужные парапланы, или, может быть, карабкаются вверх по неприступным карельским скалам. Я стану стройней, Ты - шире в плечах. На наших щеках заиграет румянец, а в глазах - утреннее солнце. А вместо фенек запястья опутают цветные стропы...
Хотя, кто знает. Вдруг пару лет спустя я напишу большую-большую книжку, и ее издадут приличным таким тиражом? А потом еще. И быть может еще. А потом я напишу еще одну, или, может быть, сразу цикл.
Меня повысят по службе, я увлекусь рекламой и быстренько экстерном сдам четырех-годичный курс в Универе, а тем временем Ты будешь мастером в своем деле, незаменимым работником фирмы, новатором и создателем технологий? На досуге Ты будешь выпускать альбомы эскизов для салонов тату и, читая Паланика, чесать за ухом мою выросшую кошку... И хоть в одной из квартир мы все же осилим ремонт, раздадим бедному люду добротную советскую мебель и накидаем паласов и пледов пастельных тонов на паркетные полы... Завешаем книжными полками стены, купим два кресла качалки и кучу малюсеньких бра. А на стенки повесим портреты родных и друзей. Мир будет пахнуть можжевельником и вишневым дымом, на кухне никогда не закончится чай с бергамотом.
Я буду носить вельвет и кашемировые свитера, Ты - штаны с карго и неброские футболки хороших фирм. В наших сумках будут лежать пачки железно-дорожных и авиабилетов, а в глазах отражаться улицы старых городов и полуденное майское солнце...
© *брусника*
В наших глазах будет солнце, а в карманах - целый мир, и несколько мелких монет разных стран...
Или, может быть, мы найдем в себе силы и будем вставать по утрам? В такую рань, когда светофоры на улицах все еще мегают круглым желтым глазом, а первые трамваи, потягивая провода и жестяные усы лениво ползут из депо. Мы будем делать зарядку, бежать по утреннему парку наперегонки и обливаться холодной водой. По выходным, собрав снаряжение в рюкзаки, а силу воли в кулак, мы со смехом будем ловить первые электрички, идти километры пешком, туда, где на большой поляне крепкие и красивые люди собирают радужные парапланы, или, может быть, карабкаются вверх по неприступным карельским скалам. Я стану стройней, Ты - шире в плечах. На наших щеках заиграет румянец, а в глазах - утреннее солнце. А вместо фенек запястья опутают цветные стропы...
Хотя, кто знает. Вдруг пару лет спустя я напишу большую-большую книжку, и ее издадут приличным таким тиражом? А потом еще. И быть может еще. А потом я напишу еще одну, или, может быть, сразу цикл.
Меня повысят по службе, я увлекусь рекламой и быстренько экстерном сдам четырех-годичный курс в Универе, а тем временем Ты будешь мастером в своем деле, незаменимым работником фирмы, новатором и создателем технологий? На досуге Ты будешь выпускать альбомы эскизов для салонов тату и, читая Паланика, чесать за ухом мою выросшую кошку... И хоть в одной из квартир мы все же осилим ремонт, раздадим бедному люду добротную советскую мебель и накидаем паласов и пледов пастельных тонов на паркетные полы... Завешаем книжными полками стены, купим два кресла качалки и кучу малюсеньких бра. А на стенки повесим портреты родных и друзей. Мир будет пахнуть можжевельником и вишневым дымом, на кухне никогда не закончится чай с бергамотом.
Я буду носить вельвет и кашемировые свитера, Ты - штаны с карго и неброские футболки хороших фирм. В наших сумках будут лежать пачки железно-дорожных и авиабилетов, а в глазах отражаться улицы старых городов и полуденное майское солнце...
© *брусника*
среда, 06 августа 2008
Ты - только голос в моей голове.
вторник, 05 августа 2008
Ты - только голос в моей голове.
Есть такие люди, которые могут месяц не подавать признаков жизни, а потом позвонить и поинтересоваться, сколько фонарных столбов можно уложить между двумя фонарями, что на нашей улице, ну ты посмотри в окно, ага, вот эти круглые белые лампы, на глаз прикинь, я думаю пять-шесть столбов, но не уверен.
А чё, клёва.
© nniddhogr
А чё, клёва.
© nniddhogr
Ты - только голос в моей голове.
ax2+bx+c=0.
Левая часть квадратного уравнения описывает параболу, доверчиво раскинувшую ветви.
Взгляд истинного исследователя непременно скользнет по ветвям к вершине (x0=-b/2a) и там задержится, слегка перекатываясь из стороны в сторону, как перекатывается вино на дне бокала.
Есть что-то манящее в вершине параболы. Экстремальное. Побуждающее взять там производную и убедиться, что она проста и чиста, как нуль.
Первое естественное желание исследователя — отыскать решение уравнения прямо в вершине. Однако поиск корней требует более глубокого исследования и более широкого обзора.
Второе естественное желание исследователя — сдвинуть ось ординат так, чтоб она пронзила собой вершину параболы (замена переменной t=x-x0 даст 4a2t2-b2+4ac=0), тогда ветви параболы будут тяготеть к симметричным точкам оси абсцисс. Результат этого тяготения определяется вполне определенной величиной — силой влечения, в современной литературе получившей название дискриминанта.
Дискриминант отыскать нетрудно: парабола в таком виде довольно беззащитна (t2=(b2-4ac)/4a2) и прикрывается лишь неопределенностью знака корней.
Остается провести операцию извлечения корня из влечения. То есть из дискриминанта. И после проделанной работы вернуть ось ординат на место. Возвращение оси предлагается читателю в качестве самостоятельного упражнения.
А вот сразу искать корни в вершине параболы — ни-ни. Та парабола, скорее всего, не касается оси абсцисс.
P.S. Лучшие места для поцелуев — под окнами студенческой общаги.
© Disprein
Левая часть квадратного уравнения описывает параболу, доверчиво раскинувшую ветви.
Взгляд истинного исследователя непременно скользнет по ветвям к вершине (x0=-b/2a) и там задержится, слегка перекатываясь из стороны в сторону, как перекатывается вино на дне бокала.
Есть что-то манящее в вершине параболы. Экстремальное. Побуждающее взять там производную и убедиться, что она проста и чиста, как нуль.
Первое естественное желание исследователя — отыскать решение уравнения прямо в вершине. Однако поиск корней требует более глубокого исследования и более широкого обзора.
Второе естественное желание исследователя — сдвинуть ось ординат так, чтоб она пронзила собой вершину параболы (замена переменной t=x-x0 даст 4a2t2-b2+4ac=0), тогда ветви параболы будут тяготеть к симметричным точкам оси абсцисс. Результат этого тяготения определяется вполне определенной величиной — силой влечения, в современной литературе получившей название дискриминанта.
Дискриминант отыскать нетрудно: парабола в таком виде довольно беззащитна (t2=(b2-4ac)/4a2) и прикрывается лишь неопределенностью знака корней.
Остается провести операцию извлечения корня из влечения. То есть из дискриминанта. И после проделанной работы вернуть ось ординат на место. Возвращение оси предлагается читателю в качестве самостоятельного упражнения.
А вот сразу искать корни в вершине параболы — ни-ни. Та парабола, скорее всего, не касается оси абсцисс.
P.S. Лучшие места для поцелуев — под окнами студенческой общаги.
© Disprein
Ты - только голос в моей голове.
Я знала одного человека -
он превратился в текст
и его не стало.
я знала еще одного господина
и он превратился в свой текст
и его не стало.
Я девушку знала одну,
которой не стало -
она превратилась
в текст.
Только вот я почему-то
не знаю
ни одного
зверя, ребёнка, индейца,
которые бы превратились в текст.
*и не говорите мне ничего
про Мигеля Анхеля Астуриаса -
я про него знаю и так.
© arlantina
он превратился в текст
и его не стало.
я знала еще одного господина
и он превратился в свой текст
и его не стало.
Я девушку знала одну,
которой не стало -
она превратилась
в текст.
Только вот я почему-то
не знаю
ни одного
зверя, ребёнка, индейца,
которые бы превратились в текст.
*и не говорите мне ничего
про Мигеля Анхеля Астуриаса -
я про него знаю и так.
© arlantina
Ты - только голос в моей голове.
воскресенье, 03 августа 2008
Ты - только голос в моей голове.
Везде эти женщины, свихнувшиеся на отношениях, не на сексе (ах, если бы) – на липкой белёсой субстанции, пачкающей пальцы, которую они называют любовью. За каждой тянется клейкий след: люби меня – потому что я тебя люблю; спи со мной – потому что я тебя люблю; не спи с другими – потому что я тебя люблю; работай для меня – потому что я тебя люблю. Не смей быть счастливым без меня – потому что я тебя люблю.
И не понять, когда это начинается, ведь сначала всего-то и нужно – прижать его руку к своему лицу (сначала к щёке, потом чуть повернуть голову, губы к ладони, обежать языком линию сердца, прикусить пальцы). Серебро на безымянном, царапина на запястье. Думала, жизни не хватит, чтобы перецеловать.
А глаза были вот какие: медовые. На лугу, где трава пожелтела, где пчёлы собрали запах от красных цветов, и от белых, и от всех трав; где солнце разливало золотое молоко - там заглянула и подумала: не насмотреться.
И во всякой толпе обнимала, прижималась боком, и грудью, и спиной, вилась вокруг, как лисий хвост, трогала и ладонью, и локтем, и коленом, и плечом. Запускала руку под рубашку, гладила, царапала и щипалась тоже, потому что невозможно не прикасаясь. Думала, не отпустить.
Только не уходи, миленький, никуда от меня не уходи, дай на тебя смотреть и сам на меня смотри, и трогай, и улыбайся. Если надо, я под дверью подожду, только не долго. Работай, конечно, главное, не отворачивайся от меня, никогда не отворачивайся. Сделай так, чтобы я была спокойна, думай обо мне всё время. Просто пообещай. Мне никто не нужен, кроме тебя, и тебе никто не нужен, раз я есть.
Почему так нельзя? Почему нельзя всегда быть вместе, за руки держаться, разговаривать? Разве это плохо? Есть правда: любить. Есть предательство: обманывать. Всего-то честности хотела.
Как только ни обнимала: и дыханием одним, и плющом, и паутиной, и железом. Убегает.
Плакала, курила, объясняла, кричала, проклинала, прогоняла. Возвращается.
Чтобы мучить? О чём думает? О чём ты, гадина, думаешь, глядя на меня желтыми глазами, чем ты пахнешь опять, чем ты опять пахнешь, что у тебя в волосах, сколько можно врать, о чём ты думаешь, скажи мне, скажи
Не скажет. Потому что не любит лгать, но нельзя же сказать, как есть – что думает он об утке-мандаринке, которая на закате вплывает в оранжевую полосу на воде и выплывает, возвращается и снова уплывает
© Марта Кетро
И не понять, когда это начинается, ведь сначала всего-то и нужно – прижать его руку к своему лицу (сначала к щёке, потом чуть повернуть голову, губы к ладони, обежать языком линию сердца, прикусить пальцы). Серебро на безымянном, царапина на запястье. Думала, жизни не хватит, чтобы перецеловать.
А глаза были вот какие: медовые. На лугу, где трава пожелтела, где пчёлы собрали запах от красных цветов, и от белых, и от всех трав; где солнце разливало золотое молоко - там заглянула и подумала: не насмотреться.
И во всякой толпе обнимала, прижималась боком, и грудью, и спиной, вилась вокруг, как лисий хвост, трогала и ладонью, и локтем, и коленом, и плечом. Запускала руку под рубашку, гладила, царапала и щипалась тоже, потому что невозможно не прикасаясь. Думала, не отпустить.
Только не уходи, миленький, никуда от меня не уходи, дай на тебя смотреть и сам на меня смотри, и трогай, и улыбайся. Если надо, я под дверью подожду, только не долго. Работай, конечно, главное, не отворачивайся от меня, никогда не отворачивайся. Сделай так, чтобы я была спокойна, думай обо мне всё время. Просто пообещай. Мне никто не нужен, кроме тебя, и тебе никто не нужен, раз я есть.
Почему так нельзя? Почему нельзя всегда быть вместе, за руки держаться, разговаривать? Разве это плохо? Есть правда: любить. Есть предательство: обманывать. Всего-то честности хотела.
Как только ни обнимала: и дыханием одним, и плющом, и паутиной, и железом. Убегает.
Плакала, курила, объясняла, кричала, проклинала, прогоняла. Возвращается.
Чтобы мучить? О чём думает? О чём ты, гадина, думаешь, глядя на меня желтыми глазами, чем ты пахнешь опять, чем ты опять пахнешь, что у тебя в волосах, сколько можно врать, о чём ты думаешь, скажи мне, скажи
Не скажет. Потому что не любит лгать, но нельзя же сказать, как есть – что думает он об утке-мандаринке, которая на закате вплывает в оранжевую полосу на воде и выплывает, возвращается и снова уплывает
© Марта Кетро
Ты - только голос в моей голове.
Вот та любовь была такая, как если смять в круглый комок лист А-4, в который предварительно была завернута вселенная.
Эта - как если растягивать медицинский жгут - все длиннее и все тоньше.
Поэтому даже если они пересекались во времени, они никогда не пересеклись бы ни в пространстве, ни в голове.
© Пум
Эта - как если растягивать медицинский жгут - все длиннее и все тоньше.
Поэтому даже если они пересекались во времени, они никогда не пересеклись бы ни в пространстве, ни в голове.
© Пум
среда, 30 июля 2008
Ты - только голос в моей голове.
Ты же знаешь, мы вечные, мальчик. Там, где зима и зима ствол в ствол, зеркало в зеркало распахнет ледяные коридоры, черные, головокружительные, там и есть наш тихий омут, наш бескрайний дом. Дети не выманят нас оттуда наивной ворожбой, не спутают нитями, не вычешут гребнями. Там я жду, раскрыв длинные руки, чтобы положить тебя голым камнем на горячий живот. Там я жду, пока ты ищешь меня в каждой. Намечтай себе, пока это можно, тонкий язык и гибкое горло.
Знаю, ты любишь, как пахнет асфальт, свежий, рассыпчатый, с дымком, - и мокрый рассветный; любишь ржавые ряды гаражей вдоль рельс, тополиные клейкие почки, и пугающих бражников, бьющих поклоны перед дачной лампадой. Будто в каждом из них - душа, а на душе - тяжкий грех, искупить который может только смерть, только смерть. Любишь марлевый полог под яблоней, тяжелое от росы ватное одеяло, тянущую сладость внизу оттого, что видел меня во сне, без лица и без голоса, но узнал, не мог не узнать. Ты все еще там, лежишь, закинув за голову острые мальчишеские локти, и тебя еще зовут пить молоко, и звездное колесо еще поворачивается над тобой, задавая тон твоей неизъяснимой печали. Много раз повторится это беспокойное чувство нетяжелой утраты - так видишь утекающий песок в часах, воду в реке, прибывающую луну, секундную стрелку. Ты все еще лежишь там, а я тебя жду.
Жду, пока ты открываешь новые страны, новые письма, новые книги, новые бутылки, получаешь дурные вести и заслуженные пощечины, разворачиваешь вкусно пахнущих женщин в хрустящих обертках, провожаешь облака, поезда, старый год под бой курантов, празднуешь рождения дочерей, одерживаешь победы, сдерживаешь слезы. Терпеливо жду, как ждет медленный полусонный коньяк в дубовой бочке, как ждет плененный джинн, как ждет тайфун в сердце океана. Я же знаю, мы вечные, мальчик, и где бы ты ни был, каждый твой шаг приближает тебя ко мне.
© Анна Ривелотэ
Знаю, ты любишь, как пахнет асфальт, свежий, рассыпчатый, с дымком, - и мокрый рассветный; любишь ржавые ряды гаражей вдоль рельс, тополиные клейкие почки, и пугающих бражников, бьющих поклоны перед дачной лампадой. Будто в каждом из них - душа, а на душе - тяжкий грех, искупить который может только смерть, только смерть. Любишь марлевый полог под яблоней, тяжелое от росы ватное одеяло, тянущую сладость внизу оттого, что видел меня во сне, без лица и без голоса, но узнал, не мог не узнать. Ты все еще там, лежишь, закинув за голову острые мальчишеские локти, и тебя еще зовут пить молоко, и звездное колесо еще поворачивается над тобой, задавая тон твоей неизъяснимой печали. Много раз повторится это беспокойное чувство нетяжелой утраты - так видишь утекающий песок в часах, воду в реке, прибывающую луну, секундную стрелку. Ты все еще лежишь там, а я тебя жду.
Жду, пока ты открываешь новые страны, новые письма, новые книги, новые бутылки, получаешь дурные вести и заслуженные пощечины, разворачиваешь вкусно пахнущих женщин в хрустящих обертках, провожаешь облака, поезда, старый год под бой курантов, празднуешь рождения дочерей, одерживаешь победы, сдерживаешь слезы. Терпеливо жду, как ждет медленный полусонный коньяк в дубовой бочке, как ждет плененный джинн, как ждет тайфун в сердце океана. Я же знаю, мы вечные, мальчик, и где бы ты ни был, каждый твой шаг приближает тебя ко мне.
© Анна Ривелотэ
Ты - только голос в моей голове.
Вдалеке от городов, у лазури тихих рек, почти там, где на карте написано комиксансом чудное слово Талька, живут люди под вывеской «Въехал! Закрой ворота. Выехал! Закрой ворота». Там коварно таятся в тумане невидимые бобры. Там комары воспитаны в спецназовских традициях «жрать человека — так до костей».
Там на бетонных баррикадах ютятся аисты, дятлы мимикрируют то под советских лыжников, то под сумасшедших бородатых бабушек, а трава занимается косвенным каннибализмом, грызя беззащитное ягодное мясо.
Там по ночам звёзды морзянкой выстукивают пошлые анекдоты, совы пищат, и из ковша Большой Медведицы льётся на землю ром.
Там с рубероидной кожи крыши видно, как деревья ловят солнце за протуберанцы.
Там хорошо.
© nniddhogr
Там на бетонных баррикадах ютятся аисты, дятлы мимикрируют то под советских лыжников, то под сумасшедших бородатых бабушек, а трава занимается косвенным каннибализмом, грызя беззащитное ягодное мясо.
Там по ночам звёзды морзянкой выстукивают пошлые анекдоты, совы пищат, и из ковша Большой Медведицы льётся на землю ром.
Там с рубероидной кожи крыши видно, как деревья ловят солнце за протуберанцы.
Там хорошо.
© nniddhogr
Ты - только голос в моей голове.
Подобные действия, правда, не приветствуются в академической среде, но попробуйте-ка предложить более эффективный способ санации окружающей среды, чем расстрел из пулемета людей, которых просто необходимо расстрелять.
© Тибор Фишер. "Философы с большой дороги"
© Тибор Фишер. "Философы с большой дороги"
вторник, 29 июля 2008
Ты - только голос в моей голове.
Это случилось давным-давно, когда кварки были свободными и презирали конфайнмент, а вакуум обладал великим множеством симметрий, и ни одна из них не была нарушена. И не было мира, в котором мы живём, а был только Дирак, который стоял на берегу моря элементарных частиц и решал задачу о рыбах, которых поймали и унесли с собой рыбаки, так что на берегу не осталось никого. И как он ни решал эту задачу, число рыб получалось отрицательным.
Так стоял Дирак, ничего уже не решая, а только думая о физике элементарных частиц как о женщине, которая может одарить своими милостями, а может и отказать в них. Потом он думал о женщине как о море и о море — как о физике элементарных частиц, и ощущение того, что истина где-то рядом, наполняло его скрытой энергией. Когда много лет занимаешься физикой и делаешь своё дело хорошо, предчувствие открытия всегда приходит чуть-чуть раньше, опережая само открытие. Там, по ту сторону вакуума, он увидел множество частиц, море частиц, обладающих отрицательной энергией и упавших вниз и подпирающих собой бездну. Море смеялось…
Когда Дирак опубликовал свою работу, и через год новая частица была обнаружена экспериментально, наш мир в одночасье удвоился, и всеобщее ликование и ощущение праздника заслонили собой одно простое обстоятельство: оба мира, один зеркальное отражение другого, были неравноправны.
Как ни поправляли потом вакуум, как не перенормировали, так он и остался скособоченным. Так родилась наша Вселенная. И были атомы, и были звёзды.
© отсюда
Так стоял Дирак, ничего уже не решая, а только думая о физике элементарных частиц как о женщине, которая может одарить своими милостями, а может и отказать в них. Потом он думал о женщине как о море и о море — как о физике элементарных частиц, и ощущение того, что истина где-то рядом, наполняло его скрытой энергией. Когда много лет занимаешься физикой и делаешь своё дело хорошо, предчувствие открытия всегда приходит чуть-чуть раньше, опережая само открытие. Там, по ту сторону вакуума, он увидел множество частиц, море частиц, обладающих отрицательной энергией и упавших вниз и подпирающих собой бездну. Море смеялось…
Когда Дирак опубликовал свою работу, и через год новая частица была обнаружена экспериментально, наш мир в одночасье удвоился, и всеобщее ликование и ощущение праздника заслонили собой одно простое обстоятельство: оба мира, один зеркальное отражение другого, были неравноправны.
Как ни поправляли потом вакуум, как не перенормировали, так он и остался скособоченным. Так родилась наша Вселенная. И были атомы, и были звёзды.
© отсюда
пятница, 11 июля 2008
Ты - только голос в моей голове.
Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье, белых павлинов
И стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики.
...А я была его женой.
© Анна Ахматова
За вечерней пенье, белых павлинов
И стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики.
...А я была его женой.
© Анна Ахматова
Ты - только голос в моей голове.
четверг, 10 июля 2008
Ты - только голос в моей голове.
Есть всего три подобающие темы для собеседников, у которых очень мало времени: смерть, сон и текст. И есть три вещи, о которых не следует говорить ни при каких обстоятельствах, даже тем, кто уверен, будто времени впереди хоть отбавляй: любовь, свобода и чужая глупость.
© Макс Фрай "Энциклопедия Мифов"
© Макс Фрай "Энциклопедия Мифов"
понедельник, 07 июля 2008
Ты - только голос в моей голове.
суббота, 05 июля 2008
Ты - только голос в моей голове.
Все города - это существительные. Но Нью-Йорк - это глагол.
© Джон Фицджеральд Кеннеди
© Джон Фицджеральд Кеннеди
понедельник, 30 июня 2008
Ты - только голос в моей голове.
У меня весь день была багровая макушка.
Один посетитель за другим взирали на меня с ужасом, но никто не осмелился спросить, что со мной. Вот что значит быть диктатором: никто не задает тебе вопросов. Я мог бы проскакать на одной ножке отсюда до Остии и обратно - и никто не решился бы и слова сказать...
Наконец пришла служанка мыть пол. Она спросила:
- О божественный Цезарь, что у тебя с головой?
- Матушка, - сказал я, - величайшая женщина на свете, самая прекрасная, самая мудрая, уверяет, будто от лысины можно избавиться, втирая в нее мазь из меда, ягод можжевельника и полыни. Она приказала мне мазаться этой мазью, а я ей подчиняюсь во всем.
- Божественный Цезарь, - заметила она, - я не великая женщина, не прекрасная и не мудрая, но я знаю одно: у мужчин бывают либо мозги, либо волосы, но не бывает и того и другого. Вы достаточно красивы и так, и, если бессмертные боги наделили вас здравым смыслом, значит, они не пожелали, чтобы у вас были локоны.
Я собираюсь произвести эту женщину в сенаторы.
© Торнтон Уайлдер "Мартовские иды"
Один посетитель за другим взирали на меня с ужасом, но никто не осмелился спросить, что со мной. Вот что значит быть диктатором: никто не задает тебе вопросов. Я мог бы проскакать на одной ножке отсюда до Остии и обратно - и никто не решился бы и слова сказать...
Наконец пришла служанка мыть пол. Она спросила:
- О божественный Цезарь, что у тебя с головой?
- Матушка, - сказал я, - величайшая женщина на свете, самая прекрасная, самая мудрая, уверяет, будто от лысины можно избавиться, втирая в нее мазь из меда, ягод можжевельника и полыни. Она приказала мне мазаться этой мазью, а я ей подчиняюсь во всем.
- Божественный Цезарь, - заметила она, - я не великая женщина, не прекрасная и не мудрая, но я знаю одно: у мужчин бывают либо мозги, либо волосы, но не бывает и того и другого. Вы достаточно красивы и так, и, если бессмертные боги наделили вас здравым смыслом, значит, они не пожелали, чтобы у вас были локоны.
Я собираюсь произвести эту женщину в сенаторы.
© Торнтон Уайлдер "Мартовские иды"