- Что такое осень? – шепотом спросила Алиса у гусеницы танка цвета спелого песка, стоящего на обочине лесной дороги. Девочка наклонилась так близко, что ощущала почти неуловимый запах травяного сока с легкой кислинкой металла и бархатистыми нотками смазки.
Достаточно было выпить один бокал вина за ужином в дурацком итальянском ресторане на браутгассе, чтобы в голове - пустота; сижу, кручу красную скрепку, обмениваюсь дурацкими имейлами с кранцем; у меня со скрепкой, безусловно, много общего. Любой предмет на свете хорош тем, что является темой для разговора. Любые два человека могут оказаться рядом, или обменяться набором цифр, или-или, и до бесконечности гонять туда-сюда слова о том, что они знают и как это приложить к речи Йоды. Предметы имеют огромное значение, в то же время люди совсем не нужны; возможно, это симптоматика, но мне на редкость хорошо без дружеских плеч и влюбленных глаз.
Я считаю, что слово «бегемотина» прекрасно по своей сути. Но слово «суть» по своей бегемотине не прекрасно. Вообще-то, бездарное слово «суть» можно заменить словом «бегемотина». Да что там! Все слова можно заменить словом «бегемотина». Всё в этом мире можно заменить «бегемотиной». И даже Вас. И меня. И саму бегемотину, что характерно.
Множество исследователей предлагали различные классификации его произведений, в той или иной степени объясняющие их самих или их замысел, но ничего не говорящих о самом авторе. Единственно правильная классификация лишь одна, против которой не возражал бы и сам Борхес. Произведения Борхеса делятся на: а) находящиеся в моей домашней библиотеке; б) изданные в нашей стране; в) непонятные после первого прочтения; г) которые чаще других любят цитировать; д) содержание которых можно вспомнить по их названию; е) в которых мы можем обнаружить свою эрудицию; ж) совсем ничтожное число, в которых развязка угадывается еще до конца; з) в которых Борхес хочет быть похожим на самого себя; и) прочие, т.е. те, которые могли бы быть написаны, но которые не написаны Борхесом, столь же реальные, как и первые. К последним можно отнести и этот текст, так как святотатство - пустой звук для неверующих, и Борхес - не бог.
Пытаться выдавать чужие тексты за свои - это не вполне достойно, но отчасти понятно. Но пытаться выдать за свою чью-то жизнь - это совсем печально.. Потому что жизнь, она совсем разная, и кто знает - что перейдет из одной кармы в другую, если пытаться жить не своей даже на словах.
Здесь водятся драконы. (Старинная географическая карта)
Одна голова хорошо, а три - лучше. (Пословица драконов)
В одном мире жили драконы. Все они были очень счастливы. А один дракон решил узнать, что же такое счастье. Так в этом мире появился первый несчастный дракон.
Драконы бывают большие и маленькие. Маленьких мы называем летучими мышами. А о больших мы вообще стараемся не думать.
Один дракон решил научить другого летать. Но сам он летать еще не умел. Поэтому и другой разучился.
Природа не терпит пустоты. Поэтому, когда вымерли динозавры, появились драконы. А когда вымрут драконы, еще кто-нибудь появится.
Одна голова дракона нашла смысл жизни и дала его посмотреть другой голове. А та его опять потеряла.
<...>У одного дракона было три головы. И одна из них могла думать о самых разных вещах, а двум другим приходилось придумывать для нее, о чем бы ей еще подумать.
Один дракон изобрел зеркало. А другому дракону оно показалось неудобным, и он изобрел трельяж.
Один дракон был радиационным мутантом. У него была всего одна голова, две ноги, две руки, и совсем не было хвоста и крыльев. Поэтому он носил пиджак, и люди называли его Александром Владимировичем.
А у другого дракона было целых пять голов, и поэтому у него замечательно получалось исполнять грузинские песни.
Одного дракона звали Адамом. А другого дракона звали Евой. Однажды они чего-то съели, и потом все остальные драконы долго об этом вспоминали.
Один дракон влюбился в лернейскую гидру и хотел на ней жениться. Но Геракл его вовремя отговорил.
Один дракон влюбился в другого дракона. Проблема заключалась в том, что у него было три головы, а у другого только две. Поэтому, когда они целовались, одна его голова всегда оставалась лишней.
Одна голова дракона влюбилась в другую голову, и третья в приступе ревности укусила их за хвост.
Самой младшей голове дракона исполнилось шестнадцать лет. И тогда остальные головы наконец рассказали ей о том, чем иногда занимается их туловище. Впрочем, младшая голова и сама давно об этом знала.
А еще один дракон прочитал "Кама-Сутру". И понял, что у него так не получится.
Однажды драконам сказали, что теперь они будут жить по новому. И забыли сказать как. Но некоторые все равно попробовали.
Один дракон решил вывести новую породу драконов. И получились люди. А один человек решил вывести новую породу людей. И получились драконы.
Один дракон во сне свалился с потолка, и шеи у него запутались морским узлом. Но пришел рыцарь с мечом и помог ему.
Одна голова дракона загадала число и предложила другой голове угадать его. А у той и без того голова болела.
Одна голова дракона была вражеским шпионом и готовила заговор против другой головы. А третья голова работала в контрразведке и висела у них на хвосте.
Один дракон охранял секретный объект, и его головы поочередно бодрствовали. Но однажды они заснули все разом, и дракона похитили. А объект никого не заинтересовал.
Один дракон страдал манией величия. Ему казалось, что он - белый голубь мира. Однажды он даже попытался прекратить один из международных конфликтов, но заработал на этом комплекс неполноценности и стал называть себя реактивным истребителем.
У одного дракона головы раздвигались на 54 метра. Поэтому близкие предметы он рассматривал сразу со всех сторон, а до далеких вычислял расстояние методом параллакса.
Один дракон встретил инопланетянина. Потом он рассказал всем драконам, что встретил инопланетянина. А инопланетянин рассказал всем инопланетянам, что встретил дракона.
Одного дракона все время с кем-то путали. И тогда он решил смыть косметику и снять противогазы.
Один дракон научился останавливать время. И остановил. Но поскольку при этом ничего не происходило, дракону это быстро надоело. Больше он не останавливал время.
Один дракон очень хотел узнать, умеют ли драконы кататься на лыжах. Однажды он купил лыжи и попробовал на них прокатиться. Оказалось, что не умеют. Пришлось продать лыжи.
Один дракон решил стать перелетным. Когда наступила зима, он полетел на юг и долетел до самого южного полюса. Там он быстро замерз и погрузился в анабиоз. Это дракону так понравилось, что он стал делать так каждую зиму.
Одному дракону сказали, что он - миф. А дракон обиделся.
Одна голова дракона разочаровалась в жизни и повесилась. А другую отрубил проезжавший мимо рыцарь. А третья не вынесла одиночества и бросилась с обрыва. А дракон, говорят, до сих пор живет.
Перед одним драконом открылась перспектива. Он смотрел сразу вперед и по сторонам. А нужно было под ноги.
Одному дракону приснилось, что он - человек. Дракон проснулся в холодном поту и поклялся больше не наедаться перед сном.
Между людьми и драконами установили решетку. И люди говорили, что наконец-то драконы за решеткой. Но драконы видели, что за решеткой как раз люди.
Один дракон искал философский камень. А поскольку он не знал, что это такое, то собирал все камни подряд. Так образовалась наша планета.
Один дракон был философом. Он нашел противоречия во всем и, кроме того, убедительно доказал, что драконы не существуют. А потом он посмотрел в зеркало и обнаружил там еще одно противоречие.
А когда драконы действительно перестали существовать, о нем снова вспомнили и стали называть выдающимся философом эпохи раннего драконизма.
P.S. Одна голова дракона обнаружила, что является лишь повторением второй головы, не говоря уже о третьей, и попросила как-нибудь отличить себя. - А надо ли? - спросил рыцарь, вынимая меч из ножен. - Не надо, - согласилась голова.
Какой бы странный ни был человек, даже склеивай он бетонные крошки в длинные ниточки, а потом вяжи из них носки, можете быть уверены, - он не уникален, на свете есть еще такие. И не такие еще есть.
Раз-любить - всегда усилие (б)воли. Это полюбить легко - словно вдохнуть, а если в этот момент ударяет под ребро, то уж и не выдохнешь. Так и живешь с этим воздухом в легких, воздухом столетней давности. Который какую-то жилку заткнул пузырьком, и все: не выдохнуть; надо постараться. Раз-(два, три, четыре...вечность) - любить.
Может быть, все к лучшему? Просто к лучшему, и все… Так ведь часто бывает: ныряешь головой в прорубь, думаешь, что там - холод ледяной, тьма и бездна, жидкое царство Хель, изготовленное из сухого концентрата и - правильно - воды. Известная рецептура… Заранее содрогаешься, но ныряешь. Потому что надо. И - не слабо. Ну и вообще, где наша не... И прочий лирический героизм. Но нырнув, переведя дыхание, обнаруживаешь, что вода в проруби теплая, чистая и прозрачная, так что дно видно. И там, на дне, мало того, что песочек шелковый так еще и сокровищ понараскидано, и ни единого дракона. И вообще лафа.
Испанская женщина - не та, что поднимает крик из-за любой мелочи и швыряет белыми тарелками о стену; испанская женщина та, что смолчит, посмотрит пронзительно, а назавтра приготовит тебе суп из надкрыльев огромных жуков. Как Люпе Марин. И ей ради этого не влом будет жуков потрошить.
Я входил к слепому негру в клетку, писал на его лодыжках иероглифы, так похожие на линии твоих ладоней, брил подмышки скутером мраморному Атилле в подвале виллы на Рублевском шоссе, верил в Черные буквы, Красное сухое, Белое полусладкое, Желтую тоску, короче, верил в море, подвергался жестоким пыткам времени, питался как кактус безвременьем (на безрыбье и рак рыба), рылся в чужих бумагах, не находя нужного адреса, не знал, куда дальше ехать и ехать ли дальше куда, рисовал на бумаге выдуманный город, но, однажды попав на его улицы, испугался и выбрал небо, а на небе сделал маленькую дырку и смотрел через нее на шестеренки вселенной, и когда кто-то залепил дырку чем-то липким и смотреть стало больше некуда, я просто вошел в двери универмага и купил себе банку супа на ужин и сигареты …
из интервью с Алексеем Баталовым, вопрос об Ахматовой.
- <...> Когда пришел из армии, оказалось, что штатской одежды у меня нет, ходить не в чем. И Анна Андреевна отдала мне свои сбережения со словами: "Купи себе какую-то одежду". А я взял и купил себе подержанный "Москвич" - первую в своей жизни машину. - Как отреагировала на это Ахматова? - Так, как могла отреагировать только она. Посмотрела на машину, которую я поставил под окном, и спросила: "А что, пиджака не было?".
Чайка была такой же белой, как парус. Небо было таким же седым, как море. Кораблик был таким же упрямым, как белая ворона. Белая ворона никогда не ладила с чайками. Кораблик назывался «Адмирал Менделеев». Его все время куда-то заносило и белый парус часто нуждался в штопке. Если бы не одно обстоятельство (наверное, парусный мастер давным-давно спился), с парусами у кораблика было бы все в порядке и он, наверняка, бороздил бы другие просторы. Чайка, естественно, была в небе. Кораблик, естественно, был в море. Белая ворона, естественно, была ошибкой природы. Старик давно перестал выходить к морю и море тосковало по нему, и поэтому часто штормило, отчего у кораблика срывало паруса, у чайки развивалась крейсерская скорость и чувство полной безнаказанности, а у белой вороны портился характер и цвет оперения. Но старику было, в общем-то, все равно, лишь бы наступило еще одно завтра. С таким же чувством солнце уходит за горизонт. В последнее время все, что попадало старику в сети – это солнце на закате. Мальчик сидел у моря. Во время шторма и во время штиля он бросал в море камешки, на что белая ворона однажды заметила: «Камень, который упал у нас с души кто-то обязательно поднимет и в кого-то бросит… Поэтому лучше из них что-то строить. Например, маяки». На что мальчик, в свою очередь, спрашивал, зачем маяки там, где ничего нет? А ворона отвечала, что в них может кто-нибудь жить. «Знаешь у скольких людей нет дома?», - говорила она и многозначительно опускала глаза. Все пятеро ничего не понимали в любви, зато знали толк в кораблях… Моряки же не желали что-то понимать в маяках и по старинке ориентировались по звездам, отчего они нередко оказывались к звездам ближе, чем им бы хотелось. Но звезды такое положение вещей устраивало… Мальчик безошибочно угадывал времена приливов и отливов, а так же когда начнется шторм. Белые люди говорили, что море всегда начинается там, где заканчиваются носки его сандалий, а черные, что будущее всегда начинается там, где что-то заканчивается. Но море все равно ждало старика… Чайке шторм был нипочем, кораблик давно привык, а белая ворона считала, что для того, что бы что-то разрушить, нужно что-то построить. Старик во время шторма маялся мигренью, а мальчик ничегонеделаньем. Удача в это время спорила с Судьбой о трансцендентальности бытия, отчего равно страдали как белые, так и черные люди. Чайку окольцевали в Амстердаме, куда ее, в свою очередь, занесло вместе с корабликом, потому что чайке было скучно одной, а кораблик не имел ничего против того, что она над ним кружила. Чайка же считала, что если на ее лапке есть колечко, то это кому-то нужно и вполне может быть, что этот кто-то – упрямый кораблик. Кораблик с равным успехом мог выйти с верфей Нью-Йорка или Иваново, где и моря-то никогда не было. Дети капитана Гранта давно перестали подниматься на борта парусных судов, а их место заняли дети президента Гранта и поэтому кораблик отказался перевозить пассажиров и ушел в свободное плавание. Но далеко уйти не смог, потому, что его конструкция не предусматривала дальних походов. На самом деле, белая ворона была просто нарисована на стене, а старик приходился мальчику дедушкой (кораблик - и вороне, и чайке, и морю - вдохновением). Когда бумажные борта кораблика намокли и он пошел ко дну, белая ворона сказала: «Для того, что бы что-то построить нужно что-то разрушить». И мальчик стер ее со стены… А потом взял чистый лист бумаги и сложил новый кораблик. Св. Валентин же ничего не понимал в кораблестроении и нарисовал ворону снова… И только чайка, как ни в чем ни бывало, продолжала искать в море знакомый парус…
Когда ты поймешь, что одинаково лишен и прозрачной безупречности алмаза, и возможности, догорев, стать мягким серым пеплом, тебе останется лишь грифель. Рваные строчки, которые не нужны никому (и прежде всего - тебе), но которые все равно не остановить
я провел вместо бродского семь лет в вольере носил вериги но оступился в вере семенил в колесе семья-работа рвался к финишной положив на старость по капле выдавливал из себя идиота exegi monumentum чему осталось на ничьей полосе половинкой в сумрак цикл посущественней чем смена суток
вкусил экскурсантом на сан-микеле дружбы в граните с кем не смог в теле скоро буду рад и такой встрече разница слаба эпигон или гений где от нас остается часть речи но уже никакое из местоимений возложил к подножию сто лир и muratti память праху о предстоящем брате
слева в сумраке совсем как покойник стартовал с ямба пересел на дольник различаю на слух где чехи где словаки был у китса в риме у лесьмяна в польше здесь верны только женщины и собаки я любил обеих но кошек больше у кого над островом крыша в звездах врос загробно в адриатический воздух
после бродского как и после бога остается воздух и это много